10 фактов о деменции, которых вы не знали

Данная статья относится к циклу статей «Психологический ликбез»

Автор Лора Уэймен.

Год от года растет число пожилых людей, страдающих дементными расстройствами. Уход за такими больными — настоящее испытание для близких. При этом у врачей нет единого представления о недуге и о том, что посоветовать родственникам. Геронтолог Лора Уэймен написала книгу «Поговорим о деменции», где рассказала, как найти общий язык с человеком, теряющим когнитивные функции.

«Эта книга станет наглядным пособием для десятков тысяч родственников, которые находятся в полной растерянности в тот момент, когда обнаруживают, что у близкого деменция. Мы очень ждали эту книгу и раздадим ее всем нашим врачам и помощникам по уходу как учебный материал, — говорит Алексей Сиднев, глава частной российской сети пансионов для пожилых людей Senior Group, поддержавшей издание книги на русском языке. — Для широкой аудитории книга Лоры Уэймен — это увлекательное чтение. Автор с любовью и уважением рассказывает об иной вселенной — вселенной человека с деменцией».

Эта книга и правда — путеводитель «по вселенной, где все шиворот-навыворот, как в «Алисе в Стране чудес». Мы сформулировали топ-10 фактов, которые нужно знать о деменции, — это краткий гид по книге Уэймен.

1. Забота о человеке с деменцией — тяжкий труд
По данным Американской национальной ассоциации помощи родственникам людей с деменцией, нагрузка при уходе за такими больными в три раза превышает обычную. Уход за дементным больным психологически намного сложнее, чем уход за пациентом с физиологическим заболеванием, — это невероятный стресс. Чтобы снизить эмоциональную нагрузку, ухаживающий должен осознать, что не в его власти что-либо изменить. Единственное, что он может сделать, это дать заботу и любовь.

Положительные ответы на все эмоции подопечного помогут сохранить покой и уверенность. Это пойдет на пользу обоим: пациент впитает и «зазеркалит» эмоциональное состояние ухаживающего. Причем на это способен даже больной, практически полностью расставшийся с когнитивными функциями.

2. Информированность — способ облегчить процесс ухода
Недостаток знаний о деменции и ее специфике — проблема всего мира. Это ведет к социальной стигматизации больных и их семей, задерживает постановку диагноза — а значит, мешает своевременно начать лечение.

Отрицание деменции родственниками больных из-за страха получить ярлык под стать прокаженным тормозит начало правильного лечения. Единственный способ противостоять этому — знания о деменции. И чем выше их уровень, тем выше лояльность общества и семей, тем качественнее оказание медицинской помощи. Лора Уэймен пишет: «Тот, кто действительно понимает, что такое деменция, выберет путь принятия, а не отрицания».

«Ухаживающий, который знаком со спецификой деменции, думает о будущем и заботится о собственном здоровье. Он не изменит этому принципу, даже если для этого подопечному придется переехать в пансионат для людей с нарушениями памяти или в дом сопровождаемого проживания. По мере того как вы начнете расширять знания о деменции, между вами и вашим подопечным будут устанавливаться глубокие, наполненные смыслом отношения. Это придаст вам сил и уверенности для заботы о близком человеке».

3. Деменция — это необратимая потеря определенных функций мозга
Деменция происходит от латинского de («от») и mens («ум», «разум») и означает состояние отделенности от собственного разума.

По объяснению Ассоциации болезни Альцгеймера, деменция — это «спектр симптомов, связанных с нарушениями памяти и других умственных способностей, достаточно серьезных, чтобы мешать повседневной деятельности человека». Спектр этот весьма разнообразен: прогрессирующая утрата кратковременной памяти, речевые нарушения, проблемы с выполнением привычных действий, дезориентация во времени и пространстве, трудности с обработкой информации, сложности с абстрактным мышлением, сниженная способность или полная неспособность мыслить здраво, чувство потерянности, страх, паранойя, переменчивое настроение, изменения в личности, характере.

Необратимая утрата кратковременной памяти и снижение когнитивных функций вызваны органическим поражением мозга. Самые распространенные причины — болезнь Альцгеймера (она есть у 60–80% пациентов) или ишемический инсульт. Также причинами, а всего их более ста, могут быть травмы головного мозга, болезнь Паркинсона. Существует деменция с тельцами Леви. Чаще всего диагностируют две причины и более. У разных видов деменции разные признаки, скорость и размеры регресса, особенности поведения больного. Поэтому очень важно поставить точный диагноз.

К сожалению, до сих пор не разработано быстрого и простого способа диагностирования болезни Альцгеймера и других причин, вызывающих деменцию. Новые технологии дают возможность лишь более обоснованно предполагать, что вызвало нарушения функций мозга.

4. Умственные способности разрушаются деменцией постепенно
Нагляднее всего это представить в виде хаотичного удаления элементов из трехмерного пазла. Когда и где пропадет очередной кусок, предсказать не может никто. Универсального алгоритма для работы с дементными больными нет, «случаи деменции уникальны, как отпечатки пальцев, … двух одинаковых историй не бывает, все советы придется модифицировать для конкретных условий».

Знание о деменции — это прежде всего осознание, что потеря функций мозга прогрессирует. Приостановить и, тем более, прекратить ее невозможно. Близкие дементного больного должны понимать: синдром может только ухудшаться. Лучшее и единственное, что можно сделать, — помочь справиться с симптомами. И в этой помощи важно быть гибким — вслед за прогрессирующей потерей функций мозга все может меняться очень быстро. «Я хочу научить вас дорожить и наслаждаться любым нетронутым кусочком пазла, пока это еще возможно».

5. Отрицание диагноза — распространенная помеха лечению
Кроме отрицания обществом и семьей, существует и отрицание со стороны самого больного — анозогнозия. Она развивается у 80% людей с болезнью Альцгеймера. Практически равнозначное количество пациентов после инсульта также страдают анозогнозией. У всех она проявляется по-разному, но есть общая черта: человек не понимает, что он болен.

Подвох в том, что не только сам больной отрицает недуг — зачастую этого не могут разглядеть и окружающие. Даже измерение уровня интеллекта не выявит ничего подозрительного. «Поймать момент» можно, только начав разговор о деменции. Кажущаяся адекватность человека может сыграть с ним злую шутку: болезнь прогрессирует, а лечения нет.

Именно так когда-то не повезло американскому экс-президенту Вудро Вильсону — анозогнозия не дала получить своевременную помощь после инсульта. Самоотрицание болезни может проявляться и у людей с очень высоким интеллектом.

6. Бесполезно пытаться взывать к разуму
Людей с деменцией невозможно повернуть лицом к реальности. Все они живут в своих причудливых мирах. Спорить, переубеждать, что-то доказывать бесполезно. Мало того, этим можно только навредить: человек станет тревожным, придет в смятение.

Чтобы наладить контакт с пациентом, придется войти в этот мир и признать его реальность. Если вы будете соглашаться с больным, подтверждать его чувства и сохранять спокойствие, связь между вами станет укрепляться. Когда вы даете положительный ответ на эмоции больного, вы оба начинаете лучше чувствовать собственную значимость и достоинство. В этом суть «положительного метода» Лоры Уэймен, позволяющего находить контакт с дементным человеком.

«Не стоит пытаться исправить то, как больной видит мир. Лучше тренируйтесь по-новому работать с его поведением, вызванным параноидальными мыслями. Как бы невероятно ни звучали утверждения и обвинения, прислушивайтесь к ним». В трудных ситуациях берите инициативу в свои руки и действуйте так, словно вы поверили всему, что говорит подопечный, — это метод «творческой интервенции» автора книги.

7. Слова — не главное
Больные с деменцией намного лучше реагируют не на слова, а на эмоции и невербальные знаки и сигналы: мимику, жесты. Чем больше прогрессирует болезнь, тем сильнее невербальная связь. Интонация сильнее слов. На поздних этапах прикосновения и спокойная улыбка намного эффективнее слов одобрения и поддержки, которые неоспоримо важны в начале развития недуга.

«Никогда не забывайте о невербальных сигналах. Мы все общаемся, в том числе, с помощью эмоций, мимики, прикосновений. Если во время разговора вы держите человека за руку и улыбаетесь, вы сообщаете ему гораздо больше, чем можно выразить словами».

8. Чувство вины — вечный спутник ухаживающего
Как бы ни была велика нагрузка на ухаживающих, сколько бы времени она ни отнимала, какими бы героями они на самом деле ни были, многие испытывают чувство вины. Люди мучаются, потому что не всегда успевают сделать все необходимое, иногда занимаются другими членами семьи или собой, время от времени обращаются за помощью, оставляя больного одного или с кем-то другим. Они стыдятся радоваться жизни.

Это неоправданное во всех смыслах чувство также очень разрушительно. Оно ведет к подавленности и перенапряжению — физическому, психологическому, умственному, а далее к срывам, депрессиям.

Здесь важно знать и помнить: если «врачующий» не позаботится о себе, то грош цена будет его помощи. Больные считывают, впитывают и «отзеркаливают» эмоциональное состояние ухаживающих за ними.

9. Ухаживающий за близким с деменцией постоянно чувствует утрату
Когда человек болен деменцией, он постепенно перестает выполнять привычную роль в жизни ухаживающего. И этот процесс травматичен, потому что он меняет все стороны жизни — бытовую и социальную. Больной будет терять физические и умственные способности, в какой-то момент он перестанет понимать, кто рядом с ним. Это коренным образом изменит отношения в семье, к прежнему положению вещей вернуться уже не получится.

«Кроме того, вам постоянно придется осознавать, что вы заботитесь о человеке, который неизлечимо болен. Как бы вы ни пытались подготовиться к тому дню, когда он испустит последний вздох, когда это случится, вы ощутите, что готовы гораздо меньше, чем думали. Возможно, вам заново придется пройти весь путь переживания утраты. После этого вам, как и другим членам семьи, предстоит привыкать к жизни без этого человека и искать себе место в мире без него».

10. Самое важное — заботиться о себе
Лора Уэймен отмечает: «Главный в отношениях между ухаживающим и больным — ухаживающий». Если он позаботится о себе, у него будет достаточно здоровья и сил, чтобы осуществлять уход за близким человеком.

Адвокат Тодд Ратнер, специалист в области прав пожилого населения и планирования наследования, подсчитал: «…16 млн американцев можно отнести к «поколению сэндвича»: они зажаты в тисках заботы о двух поколениях. Одновременно воспитывая детей и ухаживая за престарелыми родителями, они вынуждены также работать на полной ставке. Такое перетягивание каната одновременно во всех направлениях — серьезная причина для стресса».

Ухаживающим тяжело осознать свою ведущую роль в отношениях с больными, но необходимо. Важно научиться отпускать вину и находить моральные силы для ухода за собой, для борьбы со стрессом. Если необходимо, надо обращаться за помощью к родным, друзьям, группам поддержки. Жертвовать собой в данном случае не единственно верный путь, а опасная дорога к разрушению не только своего здоровья и личности, но и больного. Он будет чувствовать ваше состояние и уходить вглубь недуга, а вы не сможете ему помочь.

Наоборот, ваши спокойствие, уверенность, жизнерадостность создадут соответствующую эмоциональную обстановку, благотворно действующую на пациента. Физические и моральные силы помогут преодолевать препятствия, которые будет ставить болезнь.

Источник: книга Лоры Уэймен «Поговорим о деменции» (Олимп-Бизнес, 2018). Лора Уэймен
Об авторе
Лора Уэймен — геронтолог, лектор, ведущая тренингов и семинаров. Автор «положительного метода», позволяющего находить контакт с дементным человеком.

https://www.psychologies.ru/articles/10-veschey-o-dem..

О том, как правильно усваивать опыт. И о том, как мы себе мешаем это делать

Данная статья относится к циклу статей «Психологический ликбез»
Автор Аглая Датешидзе

Очень часто ко мне приходят люди, которым уже достаточно много лет – 20, 30, 40 – но при этом они иногда ощущают себя неопытными в жизни, несмотря на то, что уже много повилдали и много знают. Как же так получается? Как получается, что люди получают опыт, но не усваивают и не умеют им пользоваться?

Сегодня я хочу написать о том, как мы усваиваем опыт, или по-научному об ассимиляции опыта.

Ассимиляция опыта

Ассимиляция опыта – это когда опыт становятся частью вас и вы можете этим свободно пользоваться. Научились реагировать по-новому и реагируете. Например, научились по-новому общаться с мужем и общаетесь. Научились принимать себя как вы есть и принимаете. Научились отстаивать свои границы и отстаиваете. Научились расслабляться и расслабляетесь. И так далее.

Получение и усвоение опыта можно сравнить с процессом питания. Когда мы питаемся, мы сначала выбираем еду, готовим ее, потом едим и затем перевариваем. И переваривание пищи может занимать две трети процесса. Час готовим, час едим, 4 часа, а то и больше, перевариваем. Маленькие ферменты долго и тщательно расщепляют пищу на молекулы. И в таких условиях у нас все усваивается.

А как же с другой пищей? С умственной, с эмоциональной? С жизненным опытом? Как мы его усваиваем? И как мы мешаем себе его усваивать?

1. Выделяйте время на усвоение опыта
Когда мы получаем любой психологический (читай «жизненный») опыт – важный разговор, психологический тренинг, значимое событие в жизни, – важно его переварить и усвоить. Понять что полезно, а что бесполезно, и встроить это в свою жизнь.

На это нужно время, пространство. А еще тишина и замедление. На процесс ассимиляции важно специально выделить время, направить свое внимание.

Очень часто в городской жизни так бывает, что одно важное событие идет за другим, а после одной встречи сразу нужно бежать на следующую. В расписании нет места для усвоения опыта. Я часто вижу людей, бегущих от события к событию и не дающих себе паузу. И в итоге в жизни им приходится съедать гораздо больше всякой информации, чтобы хоть что-то усвоилось, потому что усваивают они плохо. У них просто нет времени усваивать, потому что они тут же съедают новое, а потом еще что-то. На рабочей неделе куча дел, а на выходных громадье планов.

Поэтому для того, чтобы информация усвоилось, важно дать себе время. Погулять, потупить, поспать подольше, посидеть дома, направить свое внимание на то, чтобы разобраться в произошедшем. Сделать паузу после интенсивных эмоций. Иногда день, проведенный дома в постели, очень помогает усвоить опыт после важных событий. Ведь это происходит не только в голове, но и в теле. А телу важно дать для этого покой и тишину.

В свое время, когда я слушала передачу про великого японского мультипликатора Хаяо Миядзаки, я была удивлена тому, что он каждый день просто много гуляет. А сейчас я понимаю, что это отличный способ усвоить опыт и синтезировать что-то новое. От многих успешных в бизнесе людей я слышала о том, что они специально берут время на переваривание того, что происходит. Находятся в тишине и одиночестве, замедляют свой ритм жизни.

Многие люди не принимают себя такими – медленными, переваривающими, тупящими. Они считают это ленью и пытаются подгонять себя, в то время как если просто дать себе время расслабиться и ничего не делать, это само по себе надолго не затянется. Иногда если мы не даем себе паузу, тело само ее берет и заболевает.

Итак, первое – это замедление и паузы.

2. Проживайте опыт не только логически, но также через чувства и тело
Часто люди усваивают информацию только логически, типа «это понял, и это тоже понял», а эмоционально не усваивают, не проживают. И в итоге в жизни для них перестает встречаться что-то новое, потому что они уже все поняли, но изменений по-прежнему нет, потому что они ничего не прожили и эффекта не получили. Они все уже пробовали и все уже знают, но для них это не работает, потому что они ничего не усвоили.

Как же можно усвоить опыт телесно? Прочувствовать в виде телесных ощущений, сопроводить каким-то движением или дыханием. Кто-то делает специальные практики или просто идет в спортзал и бегает на беговой дорожке. А в йоге всегда после тренировки нужна шавассана, поза, в которой все может сбалансироваться и усвоиться в теле. В соматической практике этот процесс называют embodiment, или «принятие в тело».

То, что принято в тело, становится автоматической реакцией. Оно уже не отдельно, оно часть нас. Как вы можете сделать так, чтобы ваш новый опыт стал частью вас? Вашим телесным опытом? Что вам помогает принять опыт в тело?

3. Не обесценивайте свой опыт
Еще одна преграда на пути усвоения опыта – это обесценивание. Допустим, что-то произошло в жизни. Что-то затрагивающее нас. И возможно, это так нас взволновало, что мы не смогли это пережить и все обесценили. Сочли дураком бывшего возлюбленного. Назвали полной фигней свой опыт на тренинге. Неудачную поездку в отпуск приравняли к потерянному времени. Но любой опыт может чему-то научить, если понять, чем он ценен. Неудачный отпуск – чудесная возможность понять, что вы делаете не так, когда выбираете и планируете. Разрыв в отношениях – повод подумать над тем, как вы этому поспособствовали. Про обесценивание как форму защиты можно прочесть в моем тексте:
Обесценивание как защита.

А для того, чтобы усвоить опыт, нужно на время закрыть рот своему внутреннему критику и спросить себя, что было ценного в этом опыте? Чему я могу научится на примере этой ситуации? А если вы ничего не можете взять из опыта, то почему? Как умудряетесь не брать, когда каждая ситуация может стать хорошим учителем?

4. Избегайте чрезмерного контроля
Ещё одно препятствие для усвоения нового опыта – это чрезмерный контроль. Представьте, что вы приходите на тренинг с планом того, как он должен на вас повлиять и что вы должны получить. И пытаетесь загнать свои эмоциональные реакции в рамки своего плана. Или если вдруг с вами начинает происходить что-то необычное, вы включаете контроль. Например, хочется поплакать, а вы себе не даете. Или хочется полежать, а вы себя подгоняете. Вот и получается, что контроль мешает усвоению. Отпускание себя в эмоции, в движение, в поток – очень хороший навык для получения нового опыта. Отпускание контроля в безопасных условиях – чудесный способ усвоить опыт.

5. Помните про маленькие шаги
Мы все время забываем про маленькие шаги. В надежде получить что-то огромное, какой-то колоссальный опыт, мы не даем себе труда присваивать маленькое. Маленькие изменения себя, маленькие инсайты. Маленькие подвижки в отношениях с близкими. А ведь из горы маленьких вещей, складывается большое изменение в жизни. Так каждый день такой же, но немного другой. А завтра еще чуть-чуть продвинешься. Накопится много маленького, а потом бац – и происходит большой качественный скачок.

Поэтому после важного события спросите себя, а что маленькое я себе беру? Большое сразу видно, а маленькое важно не растерять.

Когда я заканчиваю терапевтические сессии с клиентами, я в конце всегда спрашиваю, что было ценного, что берешь. Важно сосредоточиться не на том, чего не случилось, а на том, что случилось и что мы получили.

В общем, ассимиляция опыта – важный этап. Без него как будто никакого опыта и не было. На это нужно время, спокойствие, принятие, безоценочность и внимание. И не важно, каков опыт, важно то, как ты растешь благодаря ему. Одного дня на земле достаточно, чтобы понять все о жизни, если овладеть искусством ассимиляциии в совершенстве.

Как понять, что у вас есть неосвоенный опыт?
На самом деле все, что было с нами, в глубине остается внутри нас и ждет, пока мы это усвоим. Постоянно всплывают воспоминания. Приходят мысли о том, что было. Есть некоторая загруженность. Нет ясности. Ваша голова работает как компьютер, перегруженный разными задачами. Протормаживает. Возможно, это повод остановиться опять, что внутри вас требует заботы и усвоения.

источник https://vk.com/aglayadateshidze

Тео Компернолле «Освободи мозг: Что делать, когда слишком много дел»

Отрывок книги доктора медицины и нейропсихиатра Тео Компернолле «Освободи мозг: Что делать, когда слишком много дел». Эта книга о том, как оставаться продуктивным на работе, продолжая активно использовать высокие технологии.

Выполняя рабочую задачу вы постоянно отвлекаетесь на электронную почту, рабочие чаты и социальные сети, параллельно пытаясь сделать мелкие поручения. Уже к середине рабочего дня ваша продуктивность иссякла, а поставленная задача осталась невыполненной даже на 50% – знакомая ситуация? Американский нейропсихиатр Тео Компернолле уверен, сохранить высокую интеллектуальную продуктивность в режиме многозадачности невозможно. Мы заняты, но мы не продуктивны. Такой режим вынуждает нас попусту тратить свои силы, время, продуктивность и приводит к стрессу. Но именно так привыкли работать большинство офисных сотрудников. В своей книге «Освободи мозг: Что делать, когда слишком много дел», которая выходит в мае в издательстве «Альпина», эксперт рассказывает как использовать информационно-коммуникационные технологии в работе, чтобы наш мозг не уставал и сохранял высокую продуктивность. Его выводы основаны на результатах более 600 современных исследований. О том, как работает наш мозг и почему многозадачность — главный враг интеллектуальной продуктивности — читайте в отрывке, который мы публикуем.  

Три мозга в одной черепной коробке определяют ваши мысли и действия

Головной мозг имеет три различные когнитивные системы, которые определяют наши мысли, решения и действия.

1. Рефлексирующий, или мыслящий, мозг. Этот мозг самый молодой в эволюционном отношении. Из всех живых существ только люди способны думать об абстрактных вещах, которые не воспринимаются органами чувств. Он отвечает за речь, язык, которая делает возможной передачу постоянно накапливающихся знаний между людьми и между поколениями. Только люди способны размышлять о прошлом и, опираясь на прошлый опыт, принимать решения в настоящем и строить планы на будущее. Мы способны мыслить в режиме «что, если?..», делать прогнозы, обдумывать решения с разных сторон, откладывать их принятие, изобретать что-то совершенно новое и придумывать целые миры, существующие только в нашем воображении.

Ваш мыслящий мозг способен концентрироваться всего на одном деле зараз.

2. Рефлекторный мозг. Старейший из всех трех систем. Даже у самых примитивных животных есть рефлексы. Этот мозг анализирует лишь информацию, поступающую от всех наших органов чувств в текущий момент, поэтому для него существует только здесь и сейчас. Для него нет прошлого и нет будущего. То, что не воспринимается нашими органами чувств, для рефлекторного мозга не существует.

3. Архивирующий мозг. Этот мозг сортирует, упорядочивает и сохраняет мириады байт информации, которая поступает из внешнего мира и генерируется самим мозгом. Одна важная особенность: он конкурирует за «вычислительную мощность» с мыслящим мозгом, поэтому может работать только тогда, когда мыслящий мозг отдыхает, особенно во время сна.

Наш мыслящий мозг  уникальный, медленный и сложный

Когда наши далекие предки научились прерывать вызываемые стимулами рефлекторные реакции, чтобы остановиться и подумать, это стало настоящей революцией в эволюции человеческого рода. Самое важное и уникальное качество мыслящего мозга — возможность думать о вещах, которые в реальности не существуют или недоступны для восприятия нашими органами чувств. Мы способны фантазировать, придумывать и изобретать. Это абстрактное мышление лежит в основе речи и нашей способности размышлять в таких сложных и абстрактных областях, как наука и религия. Благодаря языку мы можем учиться друг у друга и постоянно расширять знания посредством общения, чтения и письма. Мыслящий мозг также отвечает за сознательное размышление, логику, аналитическое и синтетическое суждение, творческое мышление, решение проблем, обдумывание прошлого и прогнозирование будущего, а еще — за глубокие философские рассуждения.

Мыслящий мозг медлителен, нуждается в сосредоточенности и устойчивом внимании, поэтому потребляет много энергии и легко устает. Важно отметить, особенно с учетом темы этой книги, что мыслящий мозг в состоянии обдумывать всего одну мысль зараз. Он может планировать будущее, ставить долгосрочные цели и действовать на опережение. На такое неспособно ни одно животное. По этой причине мыслящий мозг иногда называют «целеориентированным» в противоположность «стимулозависимому» рефлекторному мозгу.

Одно из уникальных качеств человека в том, что наш рефлексирующий мозг способен брать верх над рефлекторным. Поэтому его также называют контролирующим или доминирующим мозгом.

Ваш успех зависит от вашей способности думать

Чтобы принимать максимально выверенные решения и действовать проактивно в сложных, непредсказуемых и быстро меняющихся условиях современного мира, мы не должны доверяться воле нашего молниеносного, но поверхностного и не склонного к размышлениям примитивного рефлекторного мозга. Да, этот мозг хорошо служил нашим далеким предкам, которые ежедневно вели борьбу за выживание в опасной среде. Они не могли позволить себе роскошь размышлять и обдумывать многочисленные варианты действий и их возможные последствия.

Но, чтобы добиться успеха в джунглях XXI века, мы, наоборот, должны как можно меньше подчиняться своему рефлекторному мозгу и думать, думать, думать! Мы должны уделять время сосредоточенному размышлению и обсуждать важные вопросы с другими людьми. И при этом необходимо делать регулярные перерывы, чтобы дать архивирующему мозгу возможность упорядочить и сохранить полученную информацию.

Электронные системы хранят только данные и иногда — информацию, если данные упорядочены неким значащим образом. Единственное место, где находятся знания, понимание и идеи, — это человеческий мозг. Только через осмысление и размышление мы можем превратить информацию в знания и мудрость — и воспользоваться фантастическими возможностями синергии между мозгом и ИКТ.

Чтобы быть успешными, мы должны учиться на протяжении всей жизни. Обучение — результат целенаправленного осмысления информации, сосредоточенного размышления, исследования, вдумчивого чтения, обсуждения с другими людьми. Это применение метода проб и ошибок — разумеется, если мы находим время провести разбор наших провалов и успехов, проанализировать их и сделать выводы.

Многозадачность — главный враг интеллектуальной продуктивности

Существует два вида многозадачности. Во-первых, параллельная многозадачность, когда человек пытается делать два дела одновременно: например, участвовать в конференц-звонке и работать с электронной почтой. Во-вторых, «последовательная много- задачность», когда человек переключается между различными задачами, выполняя их по частям: например, отвлекается от составления служебной записки, чтобы ответить на несколько электронных писем и голосовых сообщений, после чего возвращается к работе над запиской.

Однако мыслящий мозг не делает различий между этими видами многозадачности, поскольку в обоих случаях он вынужден постоянно прерываться и менять вид деятельности — переключаться между задачами. Чуть позже я расскажу об особом виде параллельной многозадачности, когда рефлекторный мозг выполняет простые, привычные действия в автоматическом режиме, в то время как мыслящий мозг сосредоточивает сознательное внимание на задаче основной, нерутинной.

Концепция многозадачности пришла к нам из мира компьютеров. Она означает, что процессор (так называемый процессор последовательной обработки данных, используемый в большинстве современных компьютеров) — который, как и наш мыслящий мозг, способен выполнять всего одну задачу зараз — может так быстро переключаться между несколькими задачами, что кажется, будто он выполняет их все одновременно. Чтобы переключиться между задачами, процессор помещает информацию во временную память, которая подобна грифельной доске и имеет ограниченные ресурсы — когда она заполняется, приходится стирать с доски старую информацию, чтобы освободить место для новой. Запомните эту метафору — она хорошо иллюстрирует, что происходит в мозге, когда мы работаем в многозадачном режиме.

Вы считаете многозадачность эффективной и безопасной?

Ответьте честно: хотели бы вы, чтобы вас оперировал хирург, который бегает между несколькими операционными столами, а в промежутке еще проверяет свою электронную почту? Или чтобы автомеханик, ремонтируя тормоза на вашем автомобиле, параллельно занимался бы еще несколькими машинами?

Представьте себе такую картину: вы ремонтируете дом, красите стены и тут в голове возникает мысль: «Чтобы прикрепить карнизы, мне понадобятся большие шурупы». Вы немедленно бросаете красить, бежите в магазин, покупаете шурупы, возвращаетесь домой, открываете банку с краской, берете кисть и продолжаете красить.

Через пять минут — другая мысль: «У меня почти кончилось пиво!» Вы снова прекращаете красить, закрываете банку, промываете кисть, едете в супермаркет, покупаете пиво… Затем снова приступаете к покраске стен, но каждые несколько минут отвлекаетесь на то, чтобы поесть, поболтать по телефону, полить цветы и сделать множество других дел.

Как вы думаете, сколько времени займет ремонт дома? Такая многозадачность в высшей степени неэффективна, непродуктивна и неразумна. А иногда и опасна. Но именно так работает большинство тружеников умственного труда! Вероятно, они просто не знают, что их мыслящий мозг неспособен работать в многозадачном режиме. А если заставлять его это делать, то это приводит к колоссальной потере времени, существенно снижает скорость, точность, запоминание, креативность, эффективность и интеллектуальную продуктивность и при этом усиливает стресс.

Переключение между задачами или Последовательная многозадачность

Позвольте мне объяснить, почему любая многозадачность настолько неэффективна. Предположим, вы сосредоточиваетесь на сложной задаче. Эта задача — и ее информационный контекст — занимает всю рабочую память вашего мозга. Вдруг вы слышите звуковое уведомление о входящем сообщении. «Наверняка это какой-нибудь простой вопрос, который я решу за пару минут», — думаете вы и открываете электронную почту.

Но для вашего мозга не все так просто! Ему нужно переместить весь массивный информационный контекст из рабочей памяти в промежуточную (чтобы не произошло путаницы между двумя задачами), извлечь из вашей долгосрочной памяти информацию, необходимую для ответа на электронное письмо, поместить ее в рабочую память и сосредоточиться на составлении письма. Чтобы вернуться к первоначальной задаче, мозгу нужно проделать ту же последовательность операций в обратном порядке.

Однако дело обычно не ограничивается одним электронным письмом. В среднем офисный сотрудник читает и отвечает на 11 писем, прежде чем вернуться к первоначальной задаче. И в каждом случае его мозг повторяет описанный выше процесс с перемещением информации, затрачивая на это колоссальное количество времени и сил. Что еще хуже, ваша временная память имеет ограниченные размеры и работает по принципу «первым вошел, первым вышел». В результате важная информация, связанная с первоначальной сложной задачей, постепенно вытесняется из памяти, особенно если вы настолько заняты другими делами, что вашему архивирующему мозгу не хватает мыслительных ресурсов, чтобы сохранить ее в долгосрочной памяти. Можете себе представить, сколько информации теряется при таких переключениях и какую перегрузку при этом испытывает мозг!

И это еще не все: чем более различны информационные контексты, между которыми вы переключаетесь, тем больше потери.

Попытка делать два дела одновременно, или параллельная многозадачность

Пытаясь делать два дела одновременно, например участвовать в конференц-звонке и работать с электронной почтой, вы постоянно переключаетесь между задачами с разными информационными контекстами. В результате вы больше устаете и испытываете больше стресса, теряете информацию и совершаете больше глупых ошибок.

И это еще не все. Большинство людей считают, что могут уделять «частичное внимание» нескольким делам сразу. Но, поскольку наш мыслящий мозг способен концентрироваться только на одной задаче зараз, наше внимание становится раздробленным, а не частичным! Пока вы читаете или пишете электронное письмо, вы не слышите, что говорится в телефонной конференции. Людей с раздробленным вниманием определить очень легко. Обычно они повторяют уже заданные вопросы или говорят то, что было сказано всего минуту назад. Считать, что вы можете уделять полноценное внимание обсуждению рабочих вопросов И одновременно работе с электронной почтой, — это иллюзия, которая подрывает не только вашу интеллектуальную продуктивность, но и продуктивность других людей, участвующих в конференц-звонке.

Но ситуация еще хуже. Наш мозг не любит внезапных пробелов в потоке информации, поэтому пытается заполнить их догадками. В результате у вас создается впечатление, что вы ничего не пропустили. Если вы хорошо знаете вопросы, обсуждаемые в конференцзвонке, и точки зрения других участников, мозг иногда может делать правильные догадки, укрепляя вашу иллюзию, будто вы можете уделять «частичное внимание» двум делам одновременно, подобно Юлию Цезарю. Но гораздо чаще, чем вы думаете, ваш мозг ошибается. Вы «слышите» то, чего никто не говорил, и, наоборот, упускаете важную информацию.

Решение проблемы: радикально и безжалостно искоренять многозадачность

Наш мыслящий мозг обладает фантастическими возможностями, но есть кое-что, чего он делать не может: работать в многозадачном режиме. Еще раз повторю: наш мыслящий мозг способен сосредоточиваться только на одном деле зараз. Выполнение двух когнитивных задач одновременно — невозможно. Если вы пытаетесь это делать, ваш мозг имитирует многозадачность, постоянно и быстро переключаясь между задачами. Но за такое жонглирование вы расплачиваетесь потерей времени, сил, интел- лектуальной продуктивности, креативности, а также повышенным стрессом: вы заняты, но непродуктивны.

Трудно переоценить преимущества, которые дают профессионалам современные ИКТ (информационно-коммуникационные технологии) с их возможностью «быть на связи» и онлайн всегда и везде — при условии грамотного использования. Однако состояние, когда вы постоянно на связи с миром, катастрофично для качества и продуктивности умственного труда. Основная причина в том, что постоянная подключенность ведет к хронической многозадачности.

Когда вы перестаете уважать потребности своего рационального мыслящего мозга, ваш примитивный рефлекторный мозг начинает брать над ним верх: он заставляет вас сосредоточивать внимание на том, что важно для него, и зачастую определяет ваши решения и действия.

Решение проблемы простое, но зачастую трудновыполнимое: радикально и безжалостно искоренять многозадачность. Это требует немалой дисциплины и силы воли, а также творческого подхода. Но, когда вы начнете делать это систематически, вознаграждение будет поистине огромным. Итак, чтобы добиться максимальной интеллектуальной продуктивности от своего мыслящего мозга, сведите к минимуму число переключений между задачами, регулярно выделяя себе «периоды офлайн» и избегая работы в офисах открытого типа.

Источник https://www.forbes.ru/karera-i-svoy-biznes/375579-pochemu-mnogozadachnost-glavnyy-vrag-uspeha-na-rabote

Как проживается отвержение

Данная статья относится к циклу статей «Психологический ликбез»
Автор Илья Латыпов

Отвержение кажется (или даже является) непереносимым тогда, когда произошло слияние. Если вы — младенец, то отвержение со стороны мамы это катастрофа. У младенца еще нет никаких ресурсов, чтобы выжить одному. Его единственный шанс — это привязанность к нему мамы. Залог выживания — сохранение этого «мы», и в нём нет отдельных меня и мамы, у которой есть жизнь, никак не связанная с моей (ведь осознание того, что у мамы есть другая жизнь и люди, к которым она тоже может быть привязана, порождает тревогу. Мама может думать больше о них, чем обо мне. Она может меня бросить и оставить). «Мы» — единый организм. В нем хорошо, тихо, спокойно. Энергии не очень много, но зачем она, когда так тепло и сытно… Свернутся калачиком, прижаться к мягкому и теплому телу, слышать биение сердца матери, ощущать молоко в желудке и на губах… Я — это ты, и ты — это я. Нет больше ничего.

Мы можем телесно вырасти, но какая-то часть нашей души (по разным причинам) может остаться младенческой, отчаянно ищущей восстановления «мы». И этот младенец может вцепиться в того, кто по какой-то причине напоминает человека, способного избавить от тревоги брошенности. Того, кто полностью, целиком будет удовлетворять все наши потребности в тепле, любви, нежности. И еще — всегда будет рядом… «Я боюсь быть отвергнутым» значит » я не научился еще жить автономно. Я по-прежнему ищу того или ту, кто вернет мне то блаженное и полубессознательное состояние любви и постоянного присутствия рядом».

Таким человеком может быть кто угодно. Родители могут вцепиться в своих детей, требуя от них всепоглощающей любви и отречения от своей жизни. Любой парень или девушка, появившиеся у выросших детей — смертельная угроза. Ревнивые супруги в этом мало чем отличаются от таких родителей. «Ты, и только ты единственный/единственная, кто может дать мне всё, что мне нужно» — это общее ощущение людей, стремящихся к психологическому слиянию с теми, кто, как кажется, может заменить утраченную связь с тем, кто всегда рядом и удовлетворяет все желания. Да, в обмен на эту связь и ощущение безопасности теряешь свободу и лишаешь ее другого — но зато как хорошо…

Чем больше напуган этот младенец — тем менее терпим он будет к любым намекам на то, что другой человек не в состоянии удовлетворить это всепоглощающую младенческую тоску по утраченной матери. А эти «намеки» неизбежно появятся — любые различия, любой взгляд на сторону — уже угроза. Любой намек на то, что у него или у нее есть мысли, не связанные с тобой, есть своя жизнь — уже угроза. А обнаружение того, что другой человек в принципе не в состоянии полностью удовлетворить младенческий эмоциональный голод — и вовсе может породить состояние, близкое к панике.

И тогда «младенец» начинает действовать. На одном полюсе его переживаний — ярость и ненависть к тому, кто осмелился предать это блаженное «единство» (и неважно, было ли оно в реальности или только воображалось). Когда мы переживаем отвержение — в этой боли много гнева и страха. Отвергнутый пытается любой ценой вернуть того, кто уходит. Или через тотальный контроль («ты где?!», «почему ты не отвечал на мои звонки целый час?!», просмотр чужих почт, взлом/ежечасный мониторинг аккаунтов в соцсетях и так далее) или через отчаянные попытки стать еще лучше, стать настолько хорошим и замечательным, чтобы уж точно не бросили. Ведь бросают только плохих, хороших бросить не могут! «Что мне еще сделать, чтобы ты не бросал?!» Не зря психоаналитики называют такое состояние параноидным — бьющийся в душе ужас бросает из крайности в крайность, делая человека крайне подозрительным и враждебным. Чего только там нет… Например, фантазии о том, что отвергший меня человек сейчас радостно смеётся надо мной в компании друзей, пока я тут в одиночестве плачу. Ему/ей вообще нет до меня дела. Отвергли — и пошли дальше, похихикивая. Он/она рисуются в душе бессердечными, надменными гадами. Но ничего! Я сейчас займусь собой как следует, сброшу вес, пойду в спортзал — и когда ты в следующий раз увидишь меня, то поразишься тому, как я изменился, но будет уже поздно!! Или убью себя, и ты осознаешь, как я был тебе дорог — но будет уже поздно, ты познаешь боль, на которую меня обрекла!

В этом воспаленном сознании полностью исчезает какая-либо эмпатия к тому, кто тебя отверг (реально или мнимо — неважно). Отвергающий по определению — бессердечный негодяй/гадина, потому что отказал/а нуждающемся в том, без чего он не проживет. Отказался жертвовать собой, как жертвует своим временем и здоровьем мать для того, чтобы выходить младенца. Отверженный не осознает другого как живого, чувствующего, думающего, переживающего — для него это просто объект, не дающий того, что требуется. В общем-то, с позиции младенческой психики так оно и есть. И ярость («ДАЙ!!!) сменяется ненавистью («ТОГДА СТРАДАЙ САМ!!!»), переходящей в ярость и ненависть к себе («если бы я был лучше — я бы не был оставлен!»).

Но есть и другой полюс переживаний, и именно в нем заключается возможность взросления и сепарации, когда происходит чудо: ты обнаруживаешь, что да, больше никто в мире не может быть тебе заменой матери, но есть люди, которые всё равно что-то могут дать тебе. Эти люди не в состоянии удовлетворить всю потребность в любви — но ты можешь брать по чуть-чуть, и из этих маленьких огоньков и складывается то, что греет тебя, даже когда ты один. Это полюс грусти и горевания.

Итак, на одном полюсе переживания отвержения — ярость и гнев, которые направлены или на того, кто отказал нам в желаемом, или на самих себя — как на недостаточно хороших для другого (были бы лучше — нас бы ни за что не отвергли бы). Это такой орущий младенец, требующий желаемого во что бы то ни стало.

На втором полюсе — горе, печаль и грусть. Горе всегда возникает в момент осознания неотвратимости утраты, когда ты начинаешь верить — да, это взаправду, и это навсегда. Разумеется, что в таком состоянии человек нередко пытается отрицать это «навсегда», и тогда снова рождается ярость, и это состояние напоминает качели, от ярости/гнева к горю/грусти и обратно. «Постой, это не навсегда, еще можно всё вернуть!» или «Ты не так поняла его, на самом деле он не отвергал тебя, а был вынужден сказать это, чтобы…» (я думаю, все мы можем вспомнить многочисленные попытки убедить самих себя, что когда нам дают знать, что мы не нужны другому человеку, то это на самом деле не то, что нам давали знать…). Но в какой-то момент за этой пеленой иллюзий все явственнее и явственнее проступает реальность: МЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЭТОМУ ЧЕЛОВЕКУ НЕ НУЖНЫ или он не может дать нам того, чего мы так сильно жаждем, и как ни пытайся — всё бесполезно.

Горе может переживаться в двух вариантах, и они очень разные. Первый — это тотальное горе, рождающееся, когда мы ощущаем утрату не конкретного человека и надежды на отношения с ним, а утрату последнего шанса на любящие отношения с кем-либо вообще, как будто отвергнувший — это последний шанс в этой жизни. Дальше — только мрачное, тоскливое и одинокое существование в холодной пустыне, где никто не услышит твой беззвучный крик. Это характерное для нашей «младенческой» части состояние, потому что у маленького ребенка еще нет опыта встречи новых людей, опыта рождения новых привязанностей. Та привязанность, которая есть или возникла, ощущается как единственная возможная. Понятно, почему тогда отвержение — это катастрофа. Рядом нет того, кто успокаивал бы и утешал, и это навсегда. Для взрослого человека отчаяние и горе достигают такого уровня тогда, когда в его собственной душе рядом с эмоционально напуганным младенцем нет взрослой, понимающей и поддерживающей части своего «Я». Именно поэтому одиночество становится непереносимым — ты сам себя бросил, это и есть настоящее одиночество, в отличие от ситуации, когда ты один/отвержен, но способен с сочувствием и состраданием относиться к своей боли, олицетворяемой этим внутренним младенцем.

Второй вариант переживания горя — когда утрачиваешь всё-таки конкретного человека и конкретные отношения, а надежда на то, что в твоей жизни возможна любовь/привязанность (пусть и с другим человеком), сохраняется. Надежда эта сохраняется, если переживаешь себя как хорошего, пусть и страдающего, человека, и в душе, рядом с болью, есть ресурс сочувствия к себе. И это сочувствие выражается не через «да ладно, другого найдешь» или «он/она тебя недостойны» — такое «утешение» возвращает нас в ярость и отрицание значимости утраты. Сочувствие и жаление здесь выражается через «я вижу, что тебе больно и ты плачешь, я побуду рядом и обниму тебя». Несказанно повезло тем людям, у которых родители именно так обходились с болью своих детей — в результате в душе рождается тот самый «взрослый сочувствующий Я», сотворенный из таких родительских реакций.

И только в присутствии такого взрослого сочувствующего человека (внутри или вовне) мы можем тогда разрешить своему младенцу плакать, и слезами омывать боль утраты значимых отношений или надежду на них. Ничего специально делать не надо — не зря же есть такое выражение, как «работа горя». Утраченный объект постепенно удаляется и растворяется в прошлом, а мы получаем возможность смотреть дальше вперед. Горевание не распределено равномерно — оно приходит волнами, сменяясь некоторым успокоением. Иногда мы возвращаемся в ярость и гнев, и снова присутствие сочувствующего и принимающего взрослого, который нас не осуждает за это, а относится как к нормальному процессу, позволяет снова возвращаться к прерываемому процессу горевания. И горе сменяется легкой печалью, которая в некоторых случаях не уходит никогда, но не является тягостной. Печаль — как напоминание нам об утратах, и о ценности той жизни, которая есть сейчас.

https://tumbalele.livejournal.com/123424.html
https://tumbalele.livejournal.com/124702.html

Травмы поколений

Как же она все-таки передается, травма?

Понятно, что можно всегда все объяснить «потоком», «переплетениями», «родовой памятью» и т. д. , и, вполне возможно, что совсем без мистики и не обойдешься, но если попробовать? Взять только самый понятный, чисто семейный аспект, родительско-детские отношения, без политики и идеологии. О них потом как-нибудь.

Живет себе семья. Молодая совсем, только поженились, ждут ребеночка. Или только родили. А может, даже двоих успели. Любят, счастливы, полны надежд. И тут случается катастрофа. Маховики истории сдвинулись с места и пошли перемалывать народ. Чаще всего первыми в жернова попадают мужчины. Революции, войны, репрессии – первый удар по ним.

И вот уже молодая мать осталась одна. Ее удел – постоянная тревога, непосильный труд (нужно и работать, и ребенка растить), никаких особых радостей. Похоронка, «десять лет без права переписки», или просто долгое отсутствие без вестей, такое, что надежда тает. Может быть, это и не про мужа, а про брата, отца, других близких. Каково состояние матери? Она вынуждена держать себя в руках, она не может толком отдаться горю. На ней ребенок (дети), и еще много всего. Изнутри раздирает боль, а выразить ее невозможно, плакать нельзя, «раскисать» нельзя. И она каменеет. Застывает в стоическом напряжении, отключает чувства, живет, стиснув зубы и собрав волю в кулак, делает все на автомате. Или, того хуже, погружается в скрытую депрессию, ходит, делает, что положено, хотя сама хочет только одного – лечь и умереть. Ее лицо представляет собой застывшую маску, ее руки тяжелы и не гнутся. Ей физически больно отвечать на улыбку ребенка, она минимизирует общение с ним, не отвечает на его лепет. Ребенок проснулся ночью, окликнул ее – а она глухо воет в подушку. Иногда прорывается гнев. Он подполз или подошел, теребит ее, хочет внимания и ласки, она когда может, отвечает через силу, но иногда вдруг как зарычит: «Да, отстань же», как оттолкнет, что он аж отлетит. Нет, она не на него злится – на судьбу, на свою поломанную жизнь, на того, кто ушел и оставил, и больше не поможет.

Только вот ребенок не знает всей подноготной происходящего. Ему не говорят, что случилось (особенно, если он мал). Или он даже знает, но понять не может. Единственное объяснение, которое ему в принципе может прийти в голову: мама меня не любит, я ей мешаю, лучше бы меня не было. Его личность не может полноценно формироваться без постоянного эмоционального контакта с матерью, без обмена с ней взглядами, улыбками, звуками, ласками, без того, чтобы читать ее лицо, распознавать оттенки чувств в голосе. Это необходимо, заложено природой, это главная задача младенчества. А что делать, если у матери на лице депрессивная маска? Если ее голос однообразно тусклый от горя, или напряжено звенящий от тревоги?

Пока мать рвет жилы, чтобы ребенок элементарно выжил, не умер от голода или болезни, он растет себе, уже травмированный. Не уверенный, что его любят, не уверенный, что он нужен, с плохо развитой эмпатией. Даже интеллект нарушается в условиях депривации. Помните картину «Опять двойка»? Она написана в 51. Главному герою лет 11 на вид. Ребенок войны, травмированный больше, чем старшая сестра, захватившая первые годы нормальной семейной жизни, и младший брат, любимое дитя послевоенной радости – отец живой вернулся. На стене – трофейные часы. А мальчику трудно учиться.

Конечно, у всех все по-разному. Запас душевных сил у разных женщин разный. Острота горя разная. Характер разный. Хорошо, если у матери есть источники поддержки – семья, друзья, старшие дети. А если нет? Если семья оказалась в изоляции, как «враги народа», или в эвакуации в незнакомом месте? Тут или умирай, или каменей, а как еще выжить?

Идут годы, очень трудные годы, и женщина научается жить без мужа. «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик». Конь в юбке. Баба с яйцами. Назовите как хотите, суть одна. Это человек, который нес-нес непосильную ношу, да и привык. Адаптировался. И по-другому уже просто не умеет. Многие помнят, наверное, бабушек, которые просто физически не могли сидеть без дела. Уже старенькие совсем, все хлопотали, все таскали сумки, все пытались рубить дрова. Это стало способом справляться с жизнью. Кстати, многие из них стали настолько стальными – да, вот такая вот звукопись – что прожили очень долго, их и болезни не брали, и старость. И сейчас еще живы, дай им Бог здоровья.

В самом крайнем своем выражении, при самом ужасном стечении событий, такая женщина превращалась в монстра, способного убить своей заботой. И продолжала быть железной, даже если уже не было такой необходимости, даже если потом снова жила с мужем, и детям ничего не угрожало. Словно зарок выполняла.

Ярчайший образ описан в книге Павла Санаева «Похороните меня за плинтусом».

А вот что пишет о «Страшной бабе» Екатерина Михайлова («Я у себя одна» книжка называется): «Тусклые волосы, сжатый в ниточку рот…, чугунный шаг… Скупая, подозрительная, беспощадная, бесчувственная. Она всегда готова попрекнуть куском или отвесить оплеуху: «Не напасешься на вас, паразитов. Ешь, давай!»…. Ни капли молока не выжать из ее сосцов, вся она сухая и жесткая…» Там еще много очень точного сказано, и если кто не читал эти две книги, то надо обязательно.

Самое страшное в этой патологически измененной женщине – не грубость, и не властность. Самое страшное – любовь. Когда, читая Санаева, понимаешь, что это повесть о любви, о такой вот изуродованной любви, вот когда мороз-то продирает. У меня была подружка в детстве, поздний ребенок матери, подростком пережившей блокаду. Она рассказывала, как ее кормили, зажав голову между голенями и вливая в рот бульон. Потому что ребенок больше не хотел и не мог, а мать и бабушка считали, что надо. Их так пережитый голод изнутри грыз, что плач живой девочки, родной, любимой, голос этого голода перекрыть не мог.

А другую мою подружку мама брала с собой, когда делала подпольные аборты. И она показывала маленькой дочке полный крови унитаз со словами: вот, смотри, мужики-то, что они с нами делают. Вот она, женская наша доля. Хотела ли она травмировать дочь? Нет, только уберечь. Это была любовь.

А самое ужасное – что черты «Страшной бабы» носит вся наша система защиты детей до сих пор. Медицина, школа, органы опеки. Главное – чтобы ребенок был «в порядке». Чтобы тело было в безопасности. Душа, чувства, привязанности – не до этого. Спасти любой ценой. Накормить и вылечить. Очень-очень медленно это выветривается, а нам-то в детстве по полной досталось, няньку, которая половой тряпкой по лицу била, кто не спал днем, очень хорошо помню.

Но оставим в стороне крайние случаи. Просто женщина, просто мама. Просто горе. Просто ребенок, выросший с подозрением, что не нужен и нелюбим, хотя это неправда и ради него только и выжила мама и вытерпела все. И он растет, стараясь заслужить любовь, раз она ему не положена даром. Помогает. Ничего не требует. Сам собой занят. За младшими смотрит. Добивается успехов. Очень старается быть полезным. Только полезных любят. Только удобных и правильных. Тех, кто и уроки сам сделает, и пол в доме помоет, и младших уложит, ужин к приходу матери приготовит. Слышали, наверное, не раз такого рода расказы про послевоенное детство? «Нам в голову прийти не могло так с матерью разговаривать!» — это о современной молодежи. Еще бы. Еще бы. Во-первых, у железной женщины и рука тяжелая. А во-вторых — кто ж будет рисковать крохами тепла и близости? Это роскошь, знаете ли, родителям грубить.

Травма пошла на следующий виток.

***

Настанет время, и сам этот ребенок создаст семью, родит детей. Годах примерно так в 60-х. Кто-то так был «прокатан» железной матерью, что оказывался способен лишь воспроизводить ее стиль поведения. Надо еще не забывать, что матерей-то многие дети не очень сильно и видели, в два месяца – ясли, потом пятидневка, все лето – с садом на даче и т. д. То есть «прокатывала» не только семья, но и учреждения, в которых «Страшных баб» завсегда хватало.

Но рассмотрим вариант более благополучный. Ребенок был травмирован горем матери, но вовсе душу ему не отморозило. А тут вообще мир и оттепель, и в космос полетели, и так хочется жить, и любить, и быть любимым. Впервые взяв на руки собственного, маленького и теплого ребенка, молодая мама вдруг понимает: вот он. Вот тот, кто наконец-то полюбит ее по-настоящему, кому она действительно нужна. С этого момента ее жизнь обретает новый смысл. Она живет ради детей. Или ради одного ребенка, которого она любит так страстно, что и помыслить не может разделить эту любовь еще на кого-то. Она ссорится с собственной матерью, которая пытается отстегать внука крапивой – так нельзя. Она обнимает и целует свое дитя, и спит с ним вместе, и не надышится на него, и только сейчас, задним числом осознает, как многого она сама была лишена в детстве. Она поглощена этим новым чувством полностью, все ее надежды, чаяния – все в этом ребенке. Она «живет его жизнью», его чувствами, интересами, тревогами. У них нет секретов друг от друга. С ним ей лучше, чем с кем бы то ни было другим.

И только одно плохо – он растет. Стремительно растет, и что же потом? Неужто снова одиночество? Неужто снова – пустая постель? Психоаналитики тут бы много чего сказали, про перемещенный эротизм и все такое, но мне сдается, что нет тут никакого эротизма особого. Лишь ребенок, который натерпелся одиноких ночей и больше не хочет. Настолько сильно не хочет, что у него разум отшибает. «Я не могу уснуть, пока ты не придешь». Мне кажется, у нас в 60-70-е эту фразу чаще говорили мамы детям, а не наоборот.

Что происходит с ребенком? Он не может не откликнуться на страстный запрос его матери о любви. Это выше его сил. Он счастливо сливается с ней, он заботится, он боится за ее здоровье. Самое ужасное – когда мама плачет, или когда у нее болит сердце. Только не это. «Хорошо, я останусь, мама. Конечно, мама, мне совсем не хочется на эти танцы». Но на самом деле хочется, ведь там любовь, самостоятельная жизнь, свобода, и обычно ребенок все-таки рвет связь, рвет больно, жестко, с кровью, потому что добровольно никто не отпустит. И уходит, унося с собой вину, а матери оставляя обиду. Ведь она «всю жизнь отдала, ночей не спала». Она вложила всю себя, без остатка, а теперь предъявляет вексель, а ребенок не желает платить. Где справедливость? Тут и наследство «железной» женщины пригождается, в ход идут скандалы, угрозы, давление. Как ни странно, это не худший вариант. Насилие порождает отпор и позволяет-таки отделиться, хоть и понеся потери.

Некоторые ведут свою роль так искусно, что ребенок просто не в силах уйти. Зависимость, вина, страх за здоровье матери привязывают тысячами прочнейших нитей, про это есть пьеса Птушкиной «Пока она умирала», по которой гораздо более легкий фильм снят, там Васильева маму играет, а Янковский – претендента на дочь. Каждый Новый год показывают, наверное, видели все. А лучший – с точки зрения матери – вариант, если дочь все же сходит ненадолго замуж и останется с ребенком. И тогда сладкое единение можно перенести на внука и длить дальше, и, если повезет, хватит до самой смерти.

И часто хватает, поскольку это поколение женщин гораздо менее здорово, они часто умирают намного раньше, чем их матери, прошедшие войну. Потому что стальной брони нет, а удары обиды разрушают сердце, ослабляют защиту от самых страшных болезней. Часто свои неполадки со здоровьем начинают использовать как неосознанную манипуляцию, а потом трудно не заиграться, и вдруг все оказывается по настоящему плохо. При этом сами они выросли без материнской внимательной нежной заботы, а значит, заботиться о себе не привыкли и не умеют, не лечатся, не умеют себя баловать, да, по большому счету, не считают себя такой уж большой ценностью, особенно если заболели и стали «бесполезны».

Но что-то мы все о женщинах, а где же мужчины? Где отцы? От кого-то же надо было детей родить?

С этим сложно. Девочка и мальчик, выросшие без отцов, создают семью. Они оба голодны на любовь и заботу. Они оба надеются получить их от партнера. Но единственная модель семьи, известная им – самодостаточная «баба с яйцами», которой, по большому счету, мужик не нужен. То есть классно, если есть, она его любит и все такое. Но по-настоящему он ни к чему, не пришей кобыле хвост, розочка на торте. «Посиди, дорогой, в сторонке, футбол посмотри, а то мешаешь полы мыть. Не играй с ребенком, ты его разгуливаешь, потом не уснет. Не трогай, ты все испортишь. Отойди, я сама» И все в таком духе. А мальчики-то тоже мамами выращены. Слушаться привыкли. Психоаналитики бы отметили еще, что с отцом за маму не конкурировали и потому мужчинами себя не почувствовали. Ну, и чисто физически в том же доме нередко присутствовала мать жены или мужа, а то и обе. А куда деваться? Поди тут побудь мужчиной…

Некоторые мужчины находили выход, становясь «второй мамой». А то и единственной, потому что сама мама-то, как мы помним, «с яйцами» и железом погромыхивает. В самом хорошем варианте получалось что-то вроде папы дяди Федора: мягкий, заботливый, чуткий, все разрешающий. В промежуточном – трудоголик, который просто сбегал на работу от всего от этого. В плохом — алкоголик. Потому что мужчине, который даром не нужен своей женщине, который все время слышит только «отойди, не мешай», а через запятую «что ты за отец, ты совершенно не занимаешься детьми» (читай «не занимаешься так, как Я считаю нужным»), остается или поменять женщину – а на кого, если все вокруг примерно такие? – или уйти в забытье.

С другой стороны, сам мужчина не имеет никакой внятной модели ответственного отцовства. На их глазах или в рассказах старших множество отцов просто встали однажды утром и ушли – и больше не вернулись. Вот так вот просто. И ничего, нормально. Поэтому многие мужчины считали совершенно естественным, что, уходя из семьи, они переставали иметь к ней отношение, не общались с детьми, не помогали. Искренне считали, что ничего не должны «этой истеричке», которая осталась с их ребенком, и на каком-то глубинном уровне, может, были и правы, потому что нередко женщины просто юзали их, как осеменителей, и дети были им нужнее, чем мужики. Так что еще вопрос, кто кому должен. Обида, которую чувствовал мужчина, позволяла легко договориться с совестью и забить, а если этого не хватало, так вот ведь водка всюду продается.

Ох, эти разводы семидесятых — болезненные, жестокие, с запретом видеться с детьми, с разрывом всех отношений, с оскорблениями и обвинениями. Мучительное разочарование двух недолюбленных детей, которые так хотели любви и счастья, столько надежд возлагали друг на друга, а он/она – обманул/а, все не так, сволочь, сука, мразь… Они не умели налаживать в семье круговорот любви, каждый был голоден и хотел получать, или хотел только отдавать, но за это – власти. Они страшно боялись одиночества, но именно к нему шли, просто потому, что, кроме одиночества никогда ничего не видели.

В результате – обиды, душевные раны, еще больше разрушенное здоровье, женщины еще больше зацикливаются на детях, мужчины еще больше пьют.

У мужчин на все это накладывалась идентификация с погибшими и исчезнувшими отцами. Потому что мальчику надо, жизненно необходимо походить на отца. А что делать, если единственное, что о нем известно – что он погиб? Был очень смелым, дрался с врагами – и погиб? Или того хуже – известно только, что умер? И о нем в доме не говорят, потому что он пропал без вести, или был репрессирован? Сгинул – вот и вся информация? Что остается молодому парню, кроме суицидального поведения? Выпивка, драки, сигареты по три пачки в день, гонки на мотоциклах, работа до инфаркта. Мой отец был в молодости монтажник-высотник. Любимая фишка была – работать на высоте без страховки. Ну, и все остальное тоже, выпивка, курение, язва. Развод, конечно, и не один. В 50 лет инфаркт и смерть. Его отец пропал без вести, ушел на фронт еще до рождения сына. Неизвестно ничего, кроме имени, ни одной фотографии, ничего.

Вот в таком примерно антураже растут детки, третье уже поколение.

В моем классе больше, чем у половины детей родители были в разводе, а из тех, кто жил вместе, может быть, только в двух или трех семьях было похоже на супружеское счастье. Помню, как моя институтская подруга рассказывала, что ее родители в обнимку смотрят телевизор и целуются при этом. Ей было 18, родили ее рано, то есть родителям было 36-37. Мы все были изумлены. Ненормальные, что ли? Так не бывает!

Естественно, соответствующий набор слоганов: «Все мужики – сволочи», «Все бабы – суки», «Хорошее дело браком не назовут». А что, жизнь подтверждала. Куда ни глянь…

Но случилось и хорошее. В конце 60-х матери получили возможность сидеть с детьми до года. Они больше не считались при этом тунеядками. Вот кому бы памятник поставить, так автору этого нововведения. Не знаю только, кто он. Конечно, в год все равно приходилось отдавать, и это травмировало, но это уже несопоставимо, и об этой травме в следующий раз. А так-то дети счастливо миновали самую страшную угрозу депривации, самую калечащую – до года. Ну, и обычно народ крутился еще потом, то мама отпуск возьмет, то бабушки по очереди, еще выигрывали чуток. Такая вот игра постоянная была – семья против «подступающей ночи», против «Страшной бабы», против железной пятки Родины-матери. Такие кошки-мышки.

А еще случилось хорошее – отдельно жилье стало появляться. Хрущобы пресловутые. Тоже поставим когда-нибудь памятник этим хлипким бетонным стеночкам, которые огромную роль выполнили – прикрыли наконец семью от всевидящего ока государства и общества. Хоть и слышно было все сквозь них, а все ж какая-никакая – автономия. Граница. Защита. Берлога. Шанс на восстановление.

Третье поколение начинает свою взрослую жизнь со своим набором травм, но и со своим довольно большим ресурсом. Нас любили. Пусть не так, как велят психологи, но искренне и много. У нас были отцы. Пусть пьющие и/или «подкаблучники» и/или «бросившие мать козлы» в большинстве, но у них было имя, лицо и они нас тоже по своему любили. Наши родители не были жестоки. У нас был дом, родные стены.

Не у всех все одинаково, конечно, были семье более и менее счастливые и благополучные.

Но в общем и целом.

Короче, с нас причитается.

***

Итак, третье поколение. Не буду здесь жестко привязываться к годам рождения, потому что кого-то родили в 18, кого-то – в 34, чем дальше, тем больше размываются отчетливые «берега» потока. Здесь важна передача сценария, а возраст может быть от 50 до 30. Короче, внуки военного поколения, дети детей войны.

«С нас причитается» — это, в общем, девиз третьего поколения. Поколения детей, вынужденно ставших родителями собственных родителей. В психологи такое называется «парентификация».

А что было делать? Недолюбленные дети войны распространяли вокруг столь мощные флюиды беспомощности, что не откликнуться было невозможно. Поэтому дети третьего поколения были не по годам самостоятельны и чувствовали постоянную ответственность за родителей. Детство с ключом на шее, с первого класса самостоятельно в школу – в музыкалку – в магазин, если через пустырь или гаражи – тоже ничего. Уроки сами, суп разогреть сами, мы умеем. Главное, чтобы мама не расстраивалась. Очень показательны воспоминания о детстве: «Я ничего у родителей не просила, всегда понимала, что денег мало, старалась как-то зашить, обойтись», «Я один раз очень сильно ударился головой в школе, было плохо, тошнило, но маме не сказал – боялся расстроить. Видимо, было сотрясение, и последствия есть до сих пор», «Ко мне сосед приставал, лапать пытался, то свое хозяйство показывал. Но я маме не говорила, боялась, что ей плохо с сердцем станет», «Я очень по отцу тосковал, даже плакал потихоньку. Но маме говорил, что мне хорошо и он мне совсем не нужен. Она очень злилась на него после развода». У Дины Рубинной есть такой рассказ пронзительный «Терновник». Классика: разведенная мама, шестилетний сын, самоотверженно изображающий равнодушие к отцу, которого страстно любит. Вдвоем с мамой, свернувшись калачиком, в своей маленькой берлоге против чужого зимнего мира. И это все вполне благополучные семьи, бывало и так, что дети искали пьяных отцов по канавам и на себе притаскивали домой, а мамочку из петли вытаскивали собственными руками или таблетки от нее прятали. Лет эдак в восемь.

А еще разводы, как мы помним, или жизнь в стиле кошка с собакой» (ради детей, конечно). И дети-посредники, миротворцы, которые душу готовы продать, чтобы помирить родителей, чтобы склеить снова семейное хрупкое благополучие. Не жаловаться, не обострять, не отсвечивать, а то папа рассердится, а мама заплачет, и скажет, что «лучше бы ей сдохнуть, чем так жить», а это очень страшно. Научиться предвидеть, сглаживать углы, разряжать обстановку. Быть всегда бдительным, присматривать за семьей. Ибо больше некому.

Символом поколения можно считать мальчика дядю Федора из смешного мультика. Смешной-то смешной, да не очень. Мальчик-то из всей семьи самый взрослый. А он еще и в школу не ходит, значит, семи нет. Уехал в деревню, живет там сам, но о родителях волнуется. Они только в обморок падают, капли сердечные пьют и руками беспомощно разводят.

Или помните мальчика Рому из фильма «Вам и не снилось»? Ему 16, и он единственный взрослый из всех героев фильма. Его родители – типичные «дети войны», родители девочки – «вечные подростки», учительница, бабушка… Этих утешить, тут поддержать, тех помирить, там помочь, здесь слезы вытереть. И все это на фоне причитаний взрослых, мол, рано еще для любви. Ага, а их всех нянчить – в самый раз.

Так все детство. А когда настала пора вырасти и оставить дом – муки невозможной сепарации, и вина, вина, вина, пополам со злостью, и выбор очень веселый: отделись – и это убьет мамочку, или останься и умри как личность сам.

Впрочем, если ты останешься, тебе все время будут говорить, что нужно устраивать собственную жизнь, и что ты все делаешь не так, нехорошо и неправильно, иначе уже давно была бы своя семья. При появлении любого кандидата он, естественно, оказывался бы никуда не годным, и против него начиналась бы долгая подспудная война до победного конца. Про это все столько есть фильмов и книг, что даже перечислять не буду.

Интересно, что при всем при этом и сами они, и их родители воспринимали свое детство как вполне хорошее. В самом деле: дети любимые, родители живы, жизнь вполне благополучная. Впервые за долгие годы – счастливое детство без голода, эпидемий, войны и всего такого.

Ну, почти счастливое. Потому что еще были детский сад, часто с пятидневкой, и школа, и лагеря и прочие прелести советского детства, которые были кому в масть, а кому и не очень. И насилия там было немало, и унижений, а родители-то беспомощные, защитить не могли. Или даже на самом деле могли бы, но дети к ним не обращались, берегли. Я вот ни разу маме не рассказывала, что в детском саду тряпкой по морде бьют и перловку через рвотные спазмы в рот пихают. Хотя теперь, задним числом, понимаю, что она бы, пожалуй, этот сад разнесла бы по камешку. Но тогда мне казалось – нельзя.

Это вечная проблема – ребенок не критичен, он не может здраво оценить реальное положение дел. Он все всегда принимает на свой счет и сильно преувеличивает. И всегда готов принести себя в жертву. Так же, как дети войны приняли обычные усталость и горе за нелюбовь, так же их дети принимали некоторую невзрослость пап и мам за полную уязвимость и беспомощность. Хотя не было этого в большинстве случаев, и вполне могли родители за детей постоять, и не рассыпались бы, не умерли от сердечного приступа. И соседа бы укоротили, и няньку, и купили бы что надо, и разрешили с папой видеться. Но – дети боялись. Преувеличивали, перестраховывались. Иногда потом, когда все раскрывалось, родители в ужасе спрашивали: «Ну, почему ты мне не сказал? Да я бы, конечно…» Нет ответа. Потому что – нельзя. Так чувствовалось, и все.

Третье поколение стало поколением тревоги, вины, гиперотвественности. У всего этого были свои плюсы, именно эти люди сейчас успешны в самых разных областях, именно они умеют договариваться и учитывать разные точки зрения. Предвидеть, быть бдительными, принимать решения самостоятельно, не ждать помощи извне – сильные стороны. Беречь, заботиться, опекать.

Но есть у гиперотвественности, как у всякого «гипер» и другая сторона. Если внутреннему ребенку военных детей не хватало любви и безопасности, то внутреннему ребенку «поколения дяди Федора» не хватало детскости, беззаботности. А внутренний ребенок – он свое возьмет по-любому, он такой. Ну и берет. Именно у людей этого поколения часто наблюдается такая штука, как «агрессивно-пассивное поведение». Это значит, что в ситуации «надо, но не хочется» человек не протестует открыто: «не хочу и не буду!», но и не смиряется «ну, надо, так надо». Он всякими разными, порой весьма изобретательными способами, устраивает саботаж. Забывает, откладывает на потом, не успевает, обещает и не делает, опаздывает везде и всюду и т. п. Ох, начальники от этого воют прямо: ну, такой хороший специалист, профи, умница, талант, но такой неорганизованный…

Часто люди этого поколения отмечают у себя чувство, что они старше окружающих, даже пожилых людей. И при этом сами не ощущают себя «вполне взрослыми», нет «чувства зрелости». Молодость как-то прыжком переходит в пожилой возраст. И обратно, иногда по нескольку раз в день.

Еще заметно сказываются последствия «слияния» с родителями, всего этого «жить жизнью ребенка». Многие вспоминают, что в детстве родители и/или бабушки не терпели закрытых дверей: «Ты что, что-то скрываешь?». А врезать в свою дверь защелку было равносильно «плевку в лицо матери». Ну, о том, что нормально проверить карманы, стол, портфель и прочитать личный дневник… Редко какие родители считали это неприемлемым. Про сад и школу вообще молчу, одни туалеты чего стоили, какие, нафиг, границы… В результате дети, выросшие в ситуации постоянного нарушения границ, потом блюдут эти границы сверхревностно. Редко ходят в гости и редко приглашают к себе. Напрягает ночевка в гостях (хотя раньше это было обычным делом). Не знают соседей и не хотят знать – а вдруг те начнут в друзья набиваться? Мучительно переносят любое вынужденное соседство (например, в купе, в номере гостиницы), потому что не знают, не умеют ставить границы легко и естественно, получая при этом удовольствие от общения, и ставят «противотанковые ежи» на дальних подступах.

А что с семьей? Большинство и сейчас еще в сложных отношения со своими родителями (или их памятью), у многих не получилось с прочным браком, или получилось не с первой попытки, а только после отделения (внутреннего) от родителей.

Конечно, полученные и усвоенный в детстве установки про то, что мужики только и ждут, чтобы «поматросить и бросить», а бабы только и стремятся, что «подмять под себя», счастью в личной жизни не способствуют. Но появилась способность «выяснять отношения», слышать друг друга, договариваться. Разводы стали чаще, поскольку перестали восприниматься как катастрофа и крушение всей жизни, но они обычно менее кровавые, все чаще разведенные супруги могут потом вполне конструктивно общаться и вместе заниматься детьми.

Часто первый ребенок появлялся в быстротечном «осеменительском» браке, воспроизводилась родительская модель. Потом ребенок отдавался полностью или частично бабушке в виде «откупа», а мама получала шанс таки отделиться и начать жить своей жизнью. Кроме идеи утешить бабушку, здесь еще играет роль многократно слышанное в детстве «я на тебя жизнь положила». То есть люди выросли с установкой, что растить ребенка, даже одного – это нечто нереально сложное и героическое. Часто приходится слышать воспоминания, как тяжело было с первенцем. Даже у тех, кто родил уже в эпоху памперсов, питания в баночках, стиральных машин-автоматов и прочих прибамбасов. Не говоря уже о центральном отоплении, горячей воде и прочих благах цивилизации. «Я первое лето провела с ребенком на даче, муж приезжал только на выходные. Как же было тяжело! Я просто плакала от усталости» Дача с удобствами, ни кур, ни коровы, ни огорода, ребенок вполне здоровый, муж на машине привозит продукты и памперсы. Но как же тяжело!

А как же не тяжело, если известны заранее условия задачи: «жизнь положить, ночей не спать, здоровье угробить». Тут уж хочешь — не хочешь… Эта установка заставляет ребенка бояться и избегать. В результате мама, даже сидя с ребенком, почти с ним не общается и он откровенно тоскует. Нанимаются няни, они меняются, когда ребенок начинает к ним привязываться – ревность! – и вот уже мы получаем новый круг – депривированого, недолюбленного ребенка, чем-то очень похожего на того, военного, только войны никакой нет. Призовой забег. Посмотрите на детей в каком-нибудь дорогом пансионе полного содержания. Тики, энурез, вспышки агрессии, истерики, манипуляции. Детдом, только с английским и теннисом. А у кого нет денег на пансион, тех на детской площадке в спальном районе можно увидеть. «Куда полез, идиот, сейчас получишь, я потом стирать должна, да?» Ну, и так далее, «сил моих на тебя нет, глаза б мои тебя не видели», с неподдельной ненавистью в голосе. Почему ненависть? Так он же палач! Он же пришел, чтобы забрать жизнь, здоровье, молодость, так сама мама сказала!

Другой вариант сценария разворачивает, когда берет верх еще одна коварная установка гиперотвественных: все должно быть ПРАВИЛЬНО! Наилучшим образом! И это – отдельная песня. Рано освоившие родительскую роль «дяди Федоры» часто бывают помешаны на сознательном родительстве. Господи, если они осилили в свое время родительскую роль по отношению к собственным папе с мамой, неужели своих детей не смогут воспитать по высшему разряду? Сбалансированное питание, гимнастика для грудничков, развивающие занятия с года, английский с трех. Литература для родителей, читаем, думаем, пробуем. Быть последовательными, находить общий язык, не выходить из себя, все объяснять, ЗАНИМАТЬСЯ РЕБЕНКОМ.

И вечная тревога, привычная с детства – а вдруг что не так? А вдруг что-то не учли? а если можно было и лучше? И почему мне не хватает терпения? И что ж я за мать (отец)?

В общем, если поколение детей войны жило в уверенности, что они – прекрасные родители, каких поискать, и у их детей счастливое детство, то поколение гиперотвественных почти поголовно поражено «родительским неврозом». Они (мы) уверены, что они чего-то не учли, не доделали, мало «занимались ребенком (еще и работать посмели, и карьеру строить, матери-ехидны), они (мы) тотально не уверенны в себе как в родителях, всегда недовольны школой, врачами, обществом, всегда хотят для своих детей больше и лучше.

Несколько дней назад мне звонила знакомая – из Канады! – с тревожным вопросом: дочка в 4 года не читает, что делать? Эти тревожные глаза мам при встрече с учительницей – у моего не получаются столбики! «А-а-а, мы все умрем!», как любит говорить мой сын, представитель следующего, пофигистичного, поколения. И он еще не самый яркий, так как его спасла непроходимая лень родителей и то, что мне попалась в свое время книжка Никитиных, где говорилось прямым текстом: мамашки, не парьтесь, делайте как вам приятно и удобно и все с дитем будет хорошо. Там еще много всякого говорилось, что надо в специальные кубики играть и всяко развивать, но это я благополучно пропустила 🙂 Оно само развилось до вполне приличных масштабов.

К сожалению, у многих с ленью оказалось слабовато. И родительствовали они со страшной силой и по полной программе. Результат невеселый, сейчас вал обращений с текстом «Он ничего не хочет. Лежит на диване, не работает и не учится. Сидит, уставившись в компьютер. Ни за что не желает отвечать. На все попытки поговорить огрызается». А чего ему хотеть, если за него уже все отхотели? За что ему отвечать, если рядом родители, которых хлебом не корми – дай поотвечать за кого-нибудь? Хорошо, если просто лежит на диване, а не наркотики принимает. Не покормить недельку, так, может, встанет. Если уже принимает – все хуже.

Но это поколение еще только входит в жизнь, не будем пока на него ярлыки вешать. Жизнь покажет.

Чем дальше, чем больше размываются «берега», множатся, дробятся, причудливо преломляются последствия пережитого. Думаю, к четвертому поколению уже гораздо важнее конкретный семейный контекст, чем глобальная прошлая травма. Но нельзя не видеть, что много из сегодняшнего дня все же растет из прошлого.

Людмила Петрановская — педагог-психолог, специалист по семейному устройству, лауреат Премии Президента РФ в области образования, автор книги «К вам пришёл приёмный ребёнок».

Источник https://www.pravmir.ru/travmy-pokolenij/